Пойте Ему новую песнь

Девять раз Библия требует новизны — и ни разу не объясняет, зачем

Есть строчка, которую мы проглатываем не заметив. «Пойте Господу песнь новую». Она звучит как поэтический оборот — вроде «воспойте», «возликуйте», просто красивое слово в ряду других красивых слов.

Но если пройтись по тексту внимательно, обнаруживается странность. Это не оборот. Это повторяющееся требование, и повторяется оно с настойчивостью, которая должна настораживать.

Псалом 32: пойте Ему новую песнь. Псалом 39: вложил в уста мои новую песнь. Псалом 95: воспойте Господу песнь новую. Псалом 97 — снова. Псалом 143: Боже, новую песнь воспою Тебе. Псалом 149 — опять. Исаия 42: пойте Господу новую песнь, хвалу Ему от концов земли. И дважды в Откровении — там, где вообще-то уже ничего нового произойти не может, поют новую песнь перед престолом.

Девять раз. И ни одного объяснения, зачем.

Бог ни разу не сказал: пойте Мне вечную песнь. Он сказал — новую.

Что значит «новая» на самом деле

Соблазнительно прочитать это как санкцию на любые эксперименты: раз сказано «новая», значит можно всё. Это дешёвое чтение, и оно нечестное.

Смотрите, в каком контексте эта строчка появляется. Псалом 39: «Извлёк меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои... и вложил в уста мои новую песнь — хвалу Богу нашему».

Порядок здесь строгий. Сначала — ров. Потом — вытащили. И только потом появляется новая песнь. Она не результат творческого поиска. Она результат события.

То же в 95-м псалме: «Пойте Господу песнь новую... возвещайте в народах славу Его, во всех племенах чудеса Его». Новизна песни привязана к тому, что о Боге стало известно что-то, чего вчера ещё не знали.

Иначе говоря, «новая песнь» в Писании — это жанр отчёта. Человек поёт новое, потому что с ним произошло новое. Старая песня описывает старое избавление. А то, что случилось на прошлой неделе, ею не описывается — просто потому, что её сочинили раньше.

Новая песнь в Писании — не смена стиля. Это отчёт о том, что произошло вчера.

Почему это неудобно

Здесь начинается неприятное. Если новая песнь — это отчёт о новом опыте Бога, то отсутствие новых песен означает ровно одну из двух вещей. Либо ничего нового не происходит. Либо происходит, но об этом молчат.

Никакого третьего варианта Писание не предлагает.

И вот тут стоит признать честно: у Церкви огромный запас старых песен, и они великолепны. «Тебе поем» знает наизусть каждый, кто хоть раз стоял на литургии. Гимны Уоттса поют триста лет и будут петь дальше. Это не музейные экспонаты, это работающие тексты.

Но обратите внимание на любопытную вещь: каждая из этих песен когда-то была новой. И каждая из них в момент появления кого-то оскорбляла.

Псалтирь мы поём как древнюю. А в момент написания 150-й псалом был инструкцией к довольно шумному мероприятию: труба, псалтирь, гусли, тимпан, струны, кимвалы звучащие, кимвалы громогласные. В Синодальном переводе там прямым текстом стоит слово «орган» — тот самый инструмент, который через полторы тысячи лет христиане будут называть языческим и не пускать в храм.

Давид не боялся быть современным

Есть эпизод, который обычно вспоминают ради другого, но он важен и здесь. Второй книге Царств, шестая глава. Ковчег вносят в город, Давид пляшет перед ним «из всей силы», в льняном ефоде, на глазах у всего Израиля.

Его жена Мелхола смотрит из окна и презирает его в сердце своём. А потом говорит прямым текстом: как славен был сегодня царь Израилев, обнажившись перед глазами рабынь.

Это очень узнаваемый разговор. Мелхола не безбожница. Она защищает достоинство — царское, национальное, религиозное. Её позиция уважаема. Она просто уверена, что знает, как выглядит благочестие, и то, что она видит, на благочестие не похоже.

Ответ Давида известен: «пред Господом играть и плясать буду; и я ещё больше уничижусь».

Заметьте, чего в этом ответе нет. Нет насмешки над традицией. Нет «ты отстала от жизни». Есть только указание на адресата: это делается не для зрителей.

Псалмы не сохранились, потому что были древними. Они стали древними, потому что их пели.

Проверка, которая работает

Если требование новизны в Писании настоящее, значит, у него должен быть предохранитель — иначе оно превращается в разрешение на любую чепуху. Предохранитель есть, и он очень простой.

Ни в одном из девяти случаев новизна не касается содержания. Меняется песня — не меняется Тот, о ком поют. «Ибо слово Господне право и все дела Его верны» — это 32-й псалом, буквально следующий стих после призыва петь новое.

Отсюда рабочий критерий, годный на все века и все споры о музыке:

Новизна допустима ровно в той мере, в какой она не трогает содержание. Новый ритм — можно. Новый инструмент — можно. Новый Бог — нельзя. Новое «евангелие», где нет ни креста, ни покаяния, ни благодати, — нельзя, даже если оно исполняется на органе XVI века безупречным хором.

И наоборот: текст, который остался нетронутым, не становится ложным оттого, что под ним изменился бит.

Это не значит, что любой новый формат хорош. Это значит только, что аргумент «оно новое» — не аргумент. Спорить нужно о другом: что именно поётся, кому адресовано, что оно делает с человеком, который слушает.

И всё-таки — зачем новая

Остаётся вопрос, с которого мы начали. Зачем Богу новая песнь, если Он не меняется?

Похоже, что дело не в Нём. Ему не нужны наши песни ни новые, ни старые — псалом 49 говорит об этом с почти обидной прямотой: «Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе, ибо Моя вселенная и всё, что наполняет её».

Новая песнь нужна поющему. Потому что старую можно спеть, не приходя в сознание, — губами, автопилотом, как читают знакомый до дыр текст, ни разу не увидев букв. А новую так спеть нельзя. Она заставляет заметить слова.

Всё, что возвращает внимание к словам, — работает. Всё, что превращает песню в фон, — не работает, независимо от того, сколько ей лет.

Тексты, которые здесь упомянуты: Пс 32:3; 39:3–4; 95:1; 97:1; 143:9; 149:1; Ис 42:10; Откр 5:9, 14:3; Пс 150; 2 Цар 6:14–22; Пс 49:12.