Орган называли латинской ересью

Четыре церковных скандала из-за музыки, каждый из которых закончился одинаково

Прежде чем спорить о том, допустима ли в церковной музыке новая технология, полезно посмотреть, чем заканчивались предыдущие двадцать таких споров. Их было много. Они были яростными. И — это самое интересное — в них почти никогда не участвовали дураки.

Вот четыре истории. Ни в одной из них противники нового не были невеждами.

1. Инструменты: тысяча лет тишины

Мало кто помнит, что христианская Церковь первого тысячелетия пела без инструментов вообще. Только голос.

Причина была не эстетическая. Флейта, кифара, тимпан в Римской империи были плотно связаны с языческими культами, с театром и с пирами определённого сорта. Использовать их в собрании христиан значило внести в него запах капища. Отцы Церкви высказывались об этом резко и последовательно.

Заметьте парадокс. Псалтирь — книга, где инструменты перечислены по именам, где 150-й псалом прямо требует труб, гуслей, тимпанов и кимвалов, — пелась голосом, без единой струны. Церковь сознательно не исполняла буквально то, что было написано в её собственном тексте, потому что понимала: сейчас эти звуки означают не то, что означали в Иерусалиме.

Это, между прочим, очень зрелая позиция. Она учитывает, что у звука есть культурный смысл, а не только акустика.

Когда в западной Церкви появился орган, он получил репутацию инструмента сомнительного происхождения — предок его был вполне светской машиной, гидравлосом, звучавшим в том числе на аренах. Восточная Церковь инструмент так и не приняла: в православном богослужении по сей день звучит только человеческий голос.

Те, кто сопротивлялся, защищали не привычку. Они защищали святыню — и делали это честно.

2. Партес: когда на Русь пришло многоголосие

Это, пожалуй, самая показательная история для русского читателя.

До XVII века русское церковное пение было одноголосным. Знаменный распев, крюковая нотация, единая мелодическая линия. Тексту в нём подчинено всё: распев не украшает слово, он его произносит.

А потом с юго-запада приходит партес — многоголосие на европейский манер, до двенадцати голосов, а в отдельных концертах и больше. И начинается война. Не метафорическая: полемические трактаты, взаимные обвинения, раскол в среде певчих.

Для противников партес был проявлением латинской ереси. И это не паранойя. Логика была такая: роскошное многоголосие — оружие католической пропаганды, инструмент насаждения унии на западнорусских землях. Люди, которые сопротивлялись новому пению, сопротивлялись не гармонии как таковой — они видели за ней конкретную политическую и вероучительную угрозу, и в их время эта угроза была реальной.

Сторонники нового не стеснялись в ответ. В трактатах того времени старая крюковая терминология — «скамейца», «немка», «дуда», «фита», «кобыла» — высмеивается как нелепая архаика.

Условной датой официального внедрения партеса считается 1668 год, когда на Русь пришла грамота двух восточных патриархов, санкционировавшая новый стиль пения. Понадобился, по сути, международный церковный авторитет, чтобы разрешить людям петь в несколько голосов.

1668 год: чтобы разрешить многоголосное пение на Руси, понадобилась грамота двух восточных патриархов.

Чем закончилось? Партесное пение стало нормой. Затем — Бортнянский, Веделя, потом синодальная традиция, потом Чайковский и Рахманинов пишут литургии. Сегодня хоровое многоголосие воспринимается как сама сущность православного пения, как то самое, древнее, подлинное, что нужно защищать от новых веяний.

Через триста лет то, что называли латинской ересью, стало эталоном благочестия.

3. Уоттс: человек, который посмел писать не по Писанию

Англия, конец XVII века. В нонконформистских общинах пели строго псалмы — только богодухновенный текст, ничего человеческого. Причём пели способом, который назывался lining out: ведущий пропевал строку, община повторяла. Медленно. Очень медленно.

Молодой пастор Исаак Уоттс жаловался отцу на мертвенность этого пения. Отец, устав слушать, предложил: напиши лучше. Через неделю Уоттс принёс свой первый гимн.

Дальше — «Гимны и духовные песни» (1707) и «Псалмы Давида, переложенные языком Нового Завета» (1719). Уоттс сделал вещь, которая сегодня кажется безобидной, а тогда была радикальной: он переписал псалмы так, чтобы в них звучало имя Христа. Его аргумент: христиане поют, как ветхозаветные израильтяне, хотя живут после воскресения.

Реакция была предсказуемой. Новые песни назвали «причудами Уоттса». Критики писали, что христианские собрания вытеснили богодухновенные псалмы и впустили вместо них плоды чьей-то фантазии. Предупреждали, что пение невдохновенных слов приведёт общины к ложному учению и эмоциональным манипуляциям.

Общины раскалывались. Пасторов увольняли.

Сейчас гимны Уоттса — «Радуйся, мир», «Когда взираю я на крест» — поют повсюду, включая те церкви, где к современным песням относятся с недоверием. Их считают классикой, эталоном, чем-то надёжным на фоне сомнительных новинок.

4. И, если честно, ещё десяток

Схема повторяется с утомительной регулярностью.

Перевод на народный язык. Против Кирилла и Мефодия выдвигали так называемую триязычную ересь: якобы Писание и богослужение допустимы только на еврейском, греческом и латыни. Славянский язык считался слишком грубым для священного текста.

Книгопечатание. Первопечатник Иван Фёдоров, выпустив «Апостола» в 1564 году, вскоре был вынужден покинуть Москву. Механическое размножение священного текста многим казалось профанацией труда переписчика — труда молитвенного, годами длящегося.

Гитары и барабаны в двадцатом веке. Аргументация — дословно та же, что была против флейты в третьем: инструмент несёт на себе отпечаток мира, из которого пришёл.

Микрофон. Сейчас звучит смешно. В своё время звучало серьёзно: усиление голоса машиной — это уже не голос человека, это голос техники.

Спор о музыке почти никогда не бывает спором о музыке.

Что из этого следует — и чего не следует

Соблазн понятен: сложить это всё в аккуратный вывод «люди всегда боялись нового, а потом привыкали, значит, бойтесь спокойно, всё будет хорошо».

Этот вывод — плохой. По двум причинам.

Первая. Не всякая новизна побеждала. История знает и обратные случаи: вещи, которые Церковь отвергла, и отвергла правильно. Практику продажи индульгенций тоже когда-то называли современной и удобной. Тот факт, что нечто ново, не даёт ему никаких прав.

Вторая, важнее. Сопротивлявшиеся не были глупы. Противники партеса точно понимали, что за красивым многоголосием стоит определённое влияние. Противники гимнов Уоттса точно понимали, что человеческий текст даёт больше свободы для ошибки, чем богодухновенный. Отцы, не пускавшие флейту, точно знали, где эта флейта звучала в прошлую субботу.

Они проиграли спор, но были правы в постановке вопроса. И вопрос у них всегда был один и тот же: эта новая форма подчиняет себе содержание — или служит ему?

Партес выиграл не потому, что был моднее. Он выиграл потому, что смог нести тот же текст. Гимны Уоттса выиграли не потому, что были проще, а потому, что оказались богословски плотнее многих переложений своего времени.

А то, что не могло нести содержание, — отмирало, независимо от популярности. Никто сегодня не поёт барочные концерты, где текст растворился в фиоритурах настолько, что слова уже не разобрать.

Победившая новизна через сто лет становится той самой традицией, которую защищают от следующей.

Единственный честный способ спорить

Из четырёх историй следует не «расслабьтесь», а нечто более требовательное.

Если вы приносите новую форму — вы обязаны доказать, что она служит содержанию. Не обещать. Доказать, предъявив результат.

А если вы сопротивляетесь новой форме — стоит проверить себя одним вопросом: вы защищаете содержание или защищаете момент, в который вы к нему привыкли?

Оба вопроса неудобные. Оба — обязательные.

Источники и даты: партес и грамота восточных патриархов 1668 г.; полемика вокруг знаменной терминологии — трактаты второй половины XVII в.; Isaac Watts, Hymns and Spiritual Songs (1707), The Psalms of David Imitated (1719), прозвище «Watts's whims» зафиксировано современниками; «Апостол» Ивана Фёдорова — 1564 г.